"Наука и Жизнь" 1969 №03 стр. 14

1869 - 1969 . СТОЛЕТИЕ ПЕРИОДИЧЕСКОГО ЗАКОНА ХИМИЧЕСКИХ ЭЛЕМЕНТОВ Д. И. МЕНДЕЛЕЕВА.

СУДЬБА ОТКРЫТИЯ


Академик Б. КЕДРОВ

Все в мире имеет свою судьбу, все проходит свой собственный, своеобразный и неповторимый путь — и страны, и люди, и вещи, и мысли. Свою судьбу имеют и научные открытия, законы науки. Одни из них утверждаются сразу: находят определенную область приложения, за пределами которой действуют иные законы, и со временем, несмотря на то, что появляются более общие закономерности, сохраняют за собой сферу действия. Судьба других законов оказывается сложнее. Их извилистый путь начинается с того, что ими пытаются охватить гораздо более широкий круг явлений, нежели это имеет место на самом деле. Иногда подобные законы даже принимаются за универсальные, 'охватывающие будто бы все явления вообще. Так, например, было с законами механики. И только со временем, когда появляются действительно более широкие закономерности, оказывается, что эти законы имеют силу лишь в определенных границах, за пределами которых они обнаруживают свою недостаточность, а иногда становятся просто недействительными. Но есть еще и иные законы, открытие которых приобретает подчас драматический характер. Едва появившись, такой закон вызывает возражения и нападки со стороны ученых, мыслящих старыми категориями и понятиями, в прямое столкновение с которыми приходит вновь открытый закон. Смысл этого закона многим кажется непонятным, а сам закон — искусственным, нарочито придуманным и не существующим на самом деле. Для такого закона нет гладкого пути к утверждению в науке. Более того, когда после многих лет такой закон наконец занимает должное место в науке, то кажется, что это лишь для того, чтобы вновь подвергнуться нападкам и испытаниям: к этому времени возникают новые научные открытия, которые кажутся несовместимыми с этим законом, и некоторые ученые уже готовы снова отказаться от него. Но вот проходит еще много ли, мало ли времени, и вдруг оказывается, что эти новые открытия и воззрения получают свое теоретическое истолкование, объяснение как раз на основе того самого закона, который якобы противоречил им и был низвергнут с пьедестала. И тогда у этого закона начинается новая, еще более яркая жизнь, он раскрывает все новые стороны, которые поднимают его еще выше, чем тогда, когда он впервые утверждался в науке. Именно такая судьба у периодического закона химических элементов, открытого сто лет назад великим русским ученым Дмитрием Ивановичем Менделеевым. Это выдающееся событие произошло 17 февраля по старому стилю (1 марта по новому) 1869 года в стенах Петербургского университета, где находилась квартира Д. И. Менделеева, ставшая в наши дни музеем. Хранящиеся здесь рукописи, наброски таблицы элементов, переписка ученого, его библиотека и материалы, опубликованные им при жизни, дают возможность проследить судьбу периодического закона на протяжении почти, сорока лет — с 1868, года по год смерти ученого — 1907-й. Следующие за ними шестьдесят с лишним, лет ' не менее, а в известном смысле даже более важны и интересны: именно на протяжении этих лет периодический закон пережил кризис, как "бы возродился вновь и показал, что он распространяется на несравненно более широкую область явлений природы, чем думали ранее. С этой точки зрения в истории периодического закона более или 'менее четко можно выделить три полосы, сменявшие одна другую.

ПЕРВАЯ ПОЛОСА УТВЕРЖДЕНИЕ ЗАКОНА В ХИМИИ 1869 — 1900

Первые тридцать лет — с момента открытия закона и до конца прошлого века — представляют исключительный интерес для историка науки. В течение этого времени закон носит химический характер: он охватывает явления, которые наблюдаются при взаимодействии атомов, при образовании из них молекул и превращениях одних молекул в другие. На этом этапе практически еще не стоял вопрос о том, чтобы связывать периодический закон с процессами, совершающимися внутри атомов, — сама наука в это время еще только стояла на пороге микромира и не имела ни сил, ни средств, чтобы перешагнуть его границы. Поэтому и сфера действия периодического закона ограничивалась областью химии, хотя он охватывал собой не только химические, но и физические -14-

рис. Дмитрий Иванович Менделеев (1834-1907) (фотография 1900 года).

свойства элементов. их атомный вес, атомный объем, спектральные, магнитные и другие свойства. Нужно сказать, что лишь немногие химики сразу признали открытие Д. И. Менделеева как подлинный закон природы. Большинство же поначалу склонно было рассматривать гениальные предсказания ученого как пустую фантазию, как лишенную научной основы игру воображения. Даже Бунзен, прославивший свое имя рядом замечательных открытий, среди которых открытие спектрального анализа, даже он спустя много лет после открытия Менделеева иронически говорил молодому чешскому химику Богуславу Браунеру, страстному приверженцу периодического закона: «Мой друг! Не увлекайтесь подобными вещами. Я вам сколько угодно построю таких «обобщений», пользуясь биржевым листком...» Медленно, с трудом, при отрицательном и подчас даже враждебном отношении к себе вступал периодический закон в науку. Прошло пять лет после его открытия. Некоторые вытекающие из него частные следствия, казалось бы, стали подтверждаться. И тем не менее лишь немногие ученые

-15-

рис. Первые два наброска таблицы химических элементов, сделанные Д. И. Менделеевым в день открытия периодического закона— 17 февраля (1 марта по новому стилю) 1869 года..

встали на путь его признания. Среди них петербургский химик В. Рихтер, который в 1874 году отважился написать школьный (для гимназий) учебник по неорганической химии, положив в его основу периодический закон. Теперь без этого закона нет и не мыслится какой-либо учебник по неорганической химии, а тогда это должно было казаться чем-то очень смелым и даже экстравагантным. Но прошел еще год — и весь ученый мир был потрясен известием: открытый французским химиком Лекок де Буабодраном элемент галлий оказался предсказанным Менделеевым экаалюминием! Более того, свойства нового элемента настолько точно совпали с предсказанными, что не оставалось сомнения: то, что некоторые ученые склонны были считать пустым фантазерством, было настоящим, строго обоснованным научным предвидением. Одна деталь, сопутствовавшая открытию галлия и его отождествлению с менделеевским экаалюминием, произвела особенно сильное впечатление на умы тогдашних ученых. Дело в том, что сначала у французского химика в результате исследований найденного им нового металла получилось иное значение плотности галлия, чем предсказанное Менделеевым: 4;7 вместо 5,9. Значит, это не тот элемент, который был предсказан, решил Лекок де Буабодран. Нет, заявил Менделеев и написал об этом в Париж: это тот самый, что я предсказал, только Вы, уважаемый коллега, недостаточно очистили его от натрия, с помощью которого, очевидно, Вы получали металл в свободном виде. Не успел, таким образом, новый элемент появиться на свет, как сразу же вокруг него возникла острая полемика: тот он или не тот? У французского химика было громадное преимущество: лишь он — один в мире! — держал в своих руках только что открытый элемент и мог изучать его со всех сторон. У Менделеева же была только построенная им самим таблица элементов, где пустовало несколько клеток. И на таком, как тогда казалось, шатком основании он взялся не только предсказывать существование новых элементов, но и определять их свойства с большой точностью. Более того, он взялся спорить с химиком, наблюдавшим новое вещество в лаборатории. Взялся спорить о том, что это за вещество, достаточно ли оно очищено от примесей, да к тому же — от каких именно примесей! Весь научный мир затаив дыхание следил за исходом этого поединка. И мало кто верил, что русский ученый со своей не заполненной до конца таблицей окажется прав. Но вот, несколько озадаченный возражениями Менделеева, Ленок де Буабодран снова берется за определение плотности галлия, тщательно следит, чтобы в нем не осталось даже следов натрия, и наконец находит его плотность равной 5,935 — в точности совпадающей с предсказанной. Менделеев победил. Все начинают говорить о нем и о его предсказаниях. Западноевропейские научные журналы печатают статьи ученого и сообщение о нем самом. И в самом деле, было чему удивляться: ведь Менделеев своим мысленным, теоретическим взором «увидел» новый элемент не только за много лет до его открытия, но и тогда, когда галлий уже был открыт, видел его на расстоянии тысяч верст несравненно лучше, чем тот, кто, что называется, руками щупал этот элемент в своей лаборатории! Это произошло в конце 1875 года и стало первым шагом к всеобщему признанию периодического закона. По этому поводу сам Менделеев в «Списке моих сочинений» четверть века спустя писал, что все это показало «как мою научную смелость, так и мою уверенность в периодическом законе. Все оправдалось. Это мне имя...». Спустя четыре года после открытия галлия на это событие откликнулся и Фридрих Энгельс в своей «Диалектике природы». «Менделеев доказал, — писал он,— что в рядах сродных элементов, расположенных по атомным весам, имеются различные пробелы, указывающие на то, что здесь должны быть еще открыты новые элементы. Он наперед описал общие химические свойства одного из этих неизвестных элементов — названного им экаалюми- -16

нием... Несколько лет спустя Лекок де Буабодран действительно открыл этот элемент, и оказалось, что, предсказания Менделеева, с совершенно незначительны ми отклонениями, оправдались. Экаалюминий получил свою реализацию в галлии... Менделеев, применив бессознательно гегелевский закон о переходе количества в качество, совершил научный подвиг, который смело можно поставить рядом с открытием Леверье, вычислившего орбиту еще не известной плане' ты — Нептуна...» С тех пор Менделеев еще не раз удивлял и поражал ученый мир ясностью своих предсказаний, неизменно подтверждавшихся но выми открытиями, которые, все больше и больше утверждали периодический закон. Вскоре после галлия были открыты еще два предсказанных им элемента — скандий и германий, свойства которых, особенно у' германия, почти в точности совпали с ожидаемыми. Попытки же пошатнуть закон ссылками на некоторые еще не ясные до конца явления неизменно опровергались в пользу этого закона. А если и не все явления были объяснены некоторые оставались загадкой вплоть до 1913 года,— то и здесь создавалось впечатление, что со временем они будут познаны, причем не вразрез с периодическим законом, а в согласии с ним. Правда, в 1894 году, когда периодический закон. отмечал свои первые четверть века, случилось событие, которое поначалу казалось лишь маленькой тучкой на горизонте, — были открыты первые инертные газы. Но вскоре тучка стала превращаться в грозовую тучу, сулившую низвергнуть закон, который с таким триумфом укрепился было в химии: для открытых аргона и гелия не было места в периодической системе элементов. Более того, полная химическая инертность этих газов вызывала недоумение: ведь все известные до сих пор элементы образовывали соединения — особенно с кислородом и водородом,— и по формулам этих соединений можно было определять, в какую группу системы они входят. А тут появляются элементы, которые вообще не дают никаких соединений. Да элементы ли они? — поставил вопрос Менделеев и долгое время искал доказательство того, что, например, аргон — это своего рода азотистый озон. Но вот пришла разгадка, и трудности отпали: с помощью периодического закона Рамзай открыл еще три аналога аргона целое семейство инертных газов — и поставил их в конце системы, между галогенами и щелочными металлами. А вскоре для них была образована специальная нулевая группа в системе, нулевая потому, что у этих элементов валентность равна нулю. «Периодический закон Менделеева является истинным компасом для исследований», — говорил Рамзай. Это была очередная победа периодического закона, и Менделеев с восторгом принял новый взгляд на аргон и его аналоги, хотя сначала и сомневался в их элементарности. Принял потому, что теперь периодический закон еще в большей степени укрепился в науке. Так прошла первая, образно говоря, «химическая» полоса в истории периодического закона. Кратко ее можно охарактеризовать как цепь триумфов, которые развеяли первоначальные сомнения в его истинности и общности. -17-



ВТОРАЯ ПОЛОСА ПЕРЕХОД ОТ ХИМИИ К ФИЗИКЕ 1895 — 1913

Как это нередко бывает, в то самое время, когда периодический закон, неожиданно получивший мощную поддержку благодаря введению в систему элементов нулевой группы из инертных газов, казалось бы, навечно утвердился в науке, вдруг появились симптомы, грозящие расшатать самые устои, возведенные Менделеевым: в соседней с химией физике началась подлинная революция, вызванная открытием рентгеновских лучей, радиоактивности, электрона, радия. Эти открытия знаменовали собой начало новой эпохи в естествознании— эпохи проникновения в глубь микромира, в глубь атома. Иными словами, граница, к которой подошла наука XIX века и которая до сих пор отделяла сферу познанного химией от области внутриатомных явлений, была' наконец перейдена. Однако этот прорыв человека в микромир воздвиг перед Менделеевым и периодическим законом в его прежнем химическом понимании новые трудности: ведь главным устоем этого закона, по мнению Менделеева, служил неделимый атом, его неизменная масса и непревращаемый химический элемент. Это были своего рода кирпичи, из которых строилась периодическая система элементов, клетки которой как раз и заполнялись такими кирпичами. Правда, в молодости Менделеев сам придерживался иных взглядов: он склонялся к признанию сложности и делимости атомов, изменчивости их веса и превращаемости элементов. Но к концу своих дней он все сильнее убеждал себя в противном. Поэтому он не только не принял новейшей революции в естествознании, но и предпринял тщетные попытки спасти старые, начавшие в корне рушиться представления о строении материи. С другой стороны, молодые физики, возглавившие революционный . переворот в естествознании, в своем большинстве не видели никакой связи между сделанными физическими 'открытиями и периодическим законом, хотя у некоторых из них, как, например, у открывшего электрон Дж. Дж. Томсона, и зарождались на этот счет смутные догадки. Но какая могла быть связь между законом, опорой которого, по словам его создателя, был неизменный и неделимый атом, и открытиями, сама суть которых состояла в разрушении именно таких представлений о строении материи? К тому же число новых элементов, открываемых по мере изучения радиоактивных рядов, росло с такой быстротой, ч то оно сначала в полтора, потом — в два и, наконец, почти в три раза превысило число всех мест в периодической системе (после свинца), на которые могли претендовать эти элементы. Для периодического закона наступило в полном смысле этого слова смутное время, очень сложная, а для Менделеева и мучительная полоса в его жизни. Мало кто мог в то время предположить, что это — лишь переходный этап от триумфа закона в химии к новой, еще более блистательной его победе в физике. Дело тогда представлялось скорее в ином свете. В учении о веществе, казалось, сложились две независимые линии развития: одна— старая, берущая начало в химии и связанная с периодическим законом, и другая— новая, рожденная физикой, сумевшей проникнуть в микромир, разложившей атомы и доказавшей возможность превращения одних элементов в другие. Сольются ли когда-нибудь эти линии? А если да, то на какой основе может произойти их слияние? Этого никто не знал. Да и по правде сказать, тогда почти никто и не задумывался над такими вопросами. Нужно было разобраться в существе новых открытий, найти им объяснение, охватить их общим теоретическим взглядом. Радий, радиоактивность, электрон, рентгеновы лучи, а затем еще и квант света, или фотон, открытие которого связано с именами Планка и Эйнштейна,— все они выступали еще как изолированные факты. Между ними еще не было найдено четкой взаимосвязи, которая бы объединила их в одно целое, как бусинки, нанизала на общую нитку. Где будет найдена такая нить? И как она будет найдена? Да и существует ли вообще такая нить в природе? Мысль Менделеева тревожно и мучительно билась вокруг этих проблем. Но ей, опирающейся на представления химии ушедшего века с ее неизменными массами, атомами и элементами, было очень трудно найти решение. В самый разгар этого смутного времени Менделеев умер, так и не найдя ответа на терзавшие его вопросы. Но перед смертью, видимо, чувствуя ее приближение, он записал пророческие слова: «По видимости периодическому закону — будущее не грозит разрушением, а только надстройки и развитие обещает». Эта запись датирована летом 1905 года, но оправдалась она лишь восемь лет спустя, когда того, кто написал эти вещие слова, давно уже не было в живых..'.

ТРЕТЬЯ ПОЛОСА -18

РАСПРОСТРАНЕНИЕ ЗАКОНА НА ФИЗИКУ 1913 — 1969

Смутное для периодического закона время кончилось в 1913 году. С разных сторон подошли физики к тому, чтобы найти общее теоретическое объяснение открытых и изученных ими новых явлений. И тут, как это нередко бывает в науке, оказалось; что у многих разобщенных дотоле фактов и наблюдений есть нечто общее: явления различны, но их сущность одна и все они ею вызваны и ею объясняются. Рентгеновские лучи и радиоактивный распад с его многочисленными продуктами и промежуточными звеньями, излучение и поглощение света атомами — казалось бы, что общего могло быть между всеми этими явлениями? Но это общее существовало, хотя и стояло оно до поры до времени вне связи с теми данными, которые было призвано обобщить. И этим общим был периодический закон Менделеева, отвергаемый и попираемый некоторыми учеными, склонными увлекаться новыми воззрениями и с легкостью отбрасывать то, что было уже завоевано и записано наукой на предшествующем этапе развития. Но новое в науке никогда не означает отвержения прежних знаний, если они были проверены на практике и достигли уровня объективных истин. Новое — это лишь дальнейшее развитие того, что было уже известно, продолжение и умножение тех зерен истины, которые накопили предшествующие поколения ученых. В истории периодического закона эта закономерность развития науки выступила с особой силой и наглядностью. Уже в 1912 году у ряда наиболее дальновидных физиков, среди которых, в частности, были Резерфорд и совсем еще молодой Мозели, стала зарождаться мысль: нет ли связи между вновь открытыми физическими явлениями, физическими свойствами веществ — например, между рентгеновскими спектрами элементов — и местом последних в системе Менделеева? С другой стороны, возникал вопрос: как разместить в периодической системе вновь открываемые радиоактивные элементы, составляющие цепочки радиоактивных превращений в рядах урана, тория, актиния? И как эти цепочки согласовать с периодическим законом, ибо последовательность превращений радиоактивных элементов при альфа и бета-распадах чем-то явно напоминала расположение элементов в менделеевской таблице? Наконец, на фоне всех этих проблем вставал более существенный и фундаментальный вопрос: как построен атом, который физикам удалось разделить, доказав, что он состоит из электронов и центрального ядра? Но разделить — значит подвергнуть анализу.' А как собрать воедино (синтезировать) «детали» атома? Ответ на все эти вопросы пришел в 1913 году. Это был, конечно, лишь первый и притом далеко еще не исчерпывающий ответ. Но все же ответ, который дал огромный толчок для нового взлета физики, для новых смелых замыслов и поисков. Оказалось, что ключ к ответам на все эти вопросы был общим и лежал он в периодическом законе Менделеева точно так же, как когда-то разгадка природы инертных газов. Мозели показал, что в результате сравнительно простой математической обработки экспериментальных данных о рентгеновских спектрах элементов получается некоторое целое число, равное номеру места данного элемента в периодической системе. Это «порядковое число» сейчас же было ассоциировано с представлением о положительном заряде ядра атома данного элемента, а значит, и с представлением о числе электронов в его оболочке. Так был сделан важный шаг на пути к созданию теории строения атома, к созданию его модели. Почти одновременно с этим Содди и Фаянс сумели разместить все радиоактивные элементы в системе Менделеева — на последних ее местах. Причем так, что на одном месте в ней оказывался уже не один, а несколько элементов. Эти элементы Содди назвал изотопами (от греческих «изос» — одинаковый и «топос» — место). У них был одинаковый заряд ядра, но различная масса атома. Это были разновидности атома, разновидности химического элемента. Сначала они были открыты у радиоактивных элементов. А затем Астон открыл изотопы и у нерадиоактивного неона. И это было очень важно, ибо теперь элементы уже выступали не как кирпичи, намертво сидящие на своих местах, а как подвижные, переходящие с места на место виды материи, способные как бы «проникать» через разделяющие их стенки, клеток периодической системы элементов. Так, радий, превращаясь в радон, сразу передвигается на два места влево (к началу таблицы). При этом излучалась альфа частица (ядро гелия), уносящая два положительных заряда, и порядковый номер у нового элемента — радона — действительно оказывался на две единицы меньше, чем у радия. Когда же происходил бета-распад, то из ядра вылетал один электрон, положительный заряд возрастал на единицу и происходил сдвиг элемента на одно место вправо (к концу таблицы). Так получила объяснение тайна обоих видов радиоактивного распада, разгадка которой лежала в периодическом законе. Уже сами понятия, введенные при теоретическом обобщении и объяснении новых физических явлений, свидетельствуют о том, откуда пришло их обобщение и объяснение: порядковое число — это номер места элемента в системе Менделеева, сдвиг элементов — это их перемещение по периодической системе с одного места на другое, изотопы — это разновидности элементов, стоящие в системе на одном и том же месте. Иными словами, теперь периодический закон выступал уже не только как химическая закономерность, которой подчиняются якобы непревращаемые элементы, а как физический закон, охватывающий элементы, что называется, в динамике, в состоянии изменения, развития и вместе с тем рассматривающий атомы не как простые и неделимые частицы материи, а как сложные структуры из ядра и электронов. Следовательно, произошло в полном смысле этого слова слияние до тех пор разобщенных между собой двух линий развития учения о веществе: прежней, химической, связанной с периодическим законом, и новой, физической, рожденной великими открытиями конца XIX — начала ХХ века. При этом оплодотворение этих направлений оказалось взаимным, а потому исключительно полным и глубоким: если новые физические открытия нашли в периодическом законе свое теоретическое объяснение, ключ, который открыл двери для проникновения в их сущность, то периодический закон, в свою очередь, нашел в этих физических открытиях новый богатейший материал для своей достройки, для своего дальнейшего развития, как это и предвидел Менделеев. Его научное пророчество оправдалось и на этот раз. И это был пример успеха самого далекого прогнозирования, какое когда-либо делалось в естествознании. В 1913 году началось бурное развитие теории строения атома и выработка его модели. Теоретический синтез, ставший возможным благодаря объединению новых физических открытий вокруг периодического закона как их общего стержня, был успешно продолжен Нильсом Бором. Бор сделал следующий рывок вперед по пути проникновения в глубь атома: он объединил достигнутое ранее Мозели, Содди и другими физиками с теорией световых квантов Планка — Эйнштейна и выдвинул свои знаменитые постулаты, касающиеся движения электронов внутри атомной оболочки. Теперь, начав с водорода, как первого в периодической системе, можно было начинать строить атомы разных элементов. Одновременно в физику атома стали вводиться квантовые числа, дававшие возможность находить распределение электронов в различных слоях атомной оболочки (на различных энергетических уровнях). Более того, вопрос стоял именно так, что требовалось объяснить расположение отдельных элементов по периодам системы строением электронной оболочки их атомов, и наоборот. В результате к 1921 году эта задача была успешно решена, насколько это вообще было возможно в рамках классических представлений о частице и характере ее движения. И Бор, приступая к изложению достигнутых им замечательных результатов по выработке модели атома, писал, что в 'этом вопросе «путеводной нитью послужит то своеобразное изменение свойств с атомным номером, которое нашло свое выражение в так называемой периодической системе элементов». Вскоре после этого, продолжая линию работ Бора и его школы, ' Паули обратил особое внимание на ' строение атомов инертных газов, которыми заканчивается каждый период в менделеевской системе. Анализируя химическую инертность этих элементов с точки зрения завершенности структуры их атомов, Паули вывел принцип, определяющий распределение электронов в каждом слое атомной оболочки. Этим был заложен один из краеугольных камней будущей квантовой механики, проникающей в область явлений микромира еще глубже, чем это могла сделать классическая физика. Позднее С. И. Вавилов на Юбилейном Менделеевском съезде по случаю 100-летия со дня рождения Д. И. Менделеева говорил, что «периодический закон в новой физической теории явился не только материалом для объяснения, не только одной из многих теорем, вытекающих из общих положений теории квантов, но стал основным источником чрезвычайно важного постулата, так называемого принципа Паули, согласно которому в случае многих электронов в атоме каждое до-, зволенное теорией состояние может быть' занято только одним электроном». Невозможно даже просто перечислить все, что дал периодический закон для разработки современного учения о веществе. Он был руководящей нитью, позволяющей шаг за шагом проникать все дальше и полнее сначала в глубины атома, затем — в его ядро, а теперь — и в «недра» строения элементарных частиц. И когда человечество впервые научилось на практике использовать внутриядерную (атомную) энергию, решившие эту проблему ученые признали, что, как и раньше, компасом в их исследованиях служила периодическая система элементов. Так, американский физик Эдуард Лондон писал, что «основания атомной науки были заложены благодаря открытию периодической системы элементов Менделеевым — русским, и с тех пор русские ученые в большом числе проявляют себя на этом поприще». Хоули и Лейфсон в своей книге «Атомная энергия в войне и в мирное время» по поводу менделеевской таблицы элементов высказались так: «Эта таблица настолько важна, что ее должен изучить каждый, кто желает уяснить основные положения, касающиеся атомной энергии. Впервые эта таблица была разработана около 1870 года русским ученым Менделеевым». Тогда же и у нас с трибуны сессии Верховного Совета СССР было названо имя Менделеева как «величайшего химика мира, открывшего периодический закон — основной закон химии, который до последнего времени помогает ученым открывать тайну атомной энергии». «Путеводной нитью» продолжает служить менделеевская система в ядерной физике и сегодня, ибо в ней воплощен один из основных законов развития неорганической природы — периодический закон. Именно он управляет в конечном счете всеми превращениями вещества, совершающимися как в области микромира, так и в масштабах всей нашей планеты и всей Вселенной. Особенно наглядно это можно видеть на примере искусственного синтеза трансурановых элементов. Первые два из них — 93-й и 94-й — были названы нептунием и плутонием. Этим подчеркивалась связь этого открытия с достижениями, сделанными в свое время в области планетной астрономии: как там, в пределах Солнечной системы, за планетой Ураном сначала была открыта планета Нептун, а затем и более удаленная планета Плутон, так и здесь, в пределах периодической системы, были синтезированы, а значит, и открыты следующие за ураном элементы нептуний и плутоний. А когда Г. Сиборг с сотрудниками в 1955 году открыли 101-й элемент, они назвали его «менделевием». «Согласно обычаю, ученые, получившие новый элемент, имеют право дать ему свое название,— писал впоследствии .F..Сиборг (см. «Наука и жизнь» # 9, 1966 г.).— Американские ученые предложили назвать элемент # 101 «менделевием» в честь великого русского химика Дмитрия Менделеева, который первым использовал периодическую систему для предсказания химических свойств неоткрытых элементов. Этот принцип явился ключевым при открытии почти всех трансурановых элементов и, бесспорно, сохранит свое значение в последующих попытках продвинуться в этой области науки. В этом признании — глубокий смысл. Периодический закон в отличие от многих других теоретических обобщений естествознания по мере развития науки не уходит со сцены и не ограничивает сферу своего приложения. Напротив, он постоянно и неуклонно расширяет их, завоевывая все более и более важное место в познании природы. В этом его необычная судьба. Эту его судьбу прекрасно выразил в свое время А. Е. Ферсман. «Будут появляться и умирать новые теории, — говорил он, блестящие обобщения будут сменять наши устаревшие понятия, величайшие открытия будут сводить на нет прошлые и открывать невиданные по новизне и широте горизонты — все это будет приходить и уходить, но периодический закон Менделеева будет всегда жить, развиваться и совершенствоваться...»